Непрощенный Евтушенко

 
02.04.2017 14:20  Давид Эйдельман
Евтушенко умер не прощенным. Та же советская интеллигенция, которая боготворила его, потом не могла простить ему собственных несостоявшихся надежд, собственных иллюзий и чаяний, которые воплощались в его образе.
Евгений Евтушенко (фото Давида Эйдельмана)
 
Увеличить шрифт A A A
Умер Евгений Евтушенко - "всесоюзный Женька", который был главным поэтом СССР в середине ХХ века. Поэт, который был лидером своего поколения, голосом советской интеллигенции, которая после смерти Сталина попыталась изменить страну.

Последний раз я беседовал Евтушенко в декабре прошлого года на Конгрессе "Русская литература в мировом культурном контексте", организованном Фондом Достоевского в Соснах. После дня переполненного пленарными докладами и прениями Игорь и Катя Волгины устроили ужин, переходящий в ночное застолье. Я начал читать его стихи, благо помню наизусть их великое множество.

Игорь Леонидович Волгин сказал:

- Женя, послушай. По-моему неплохие стихи. Правда, нуждаются в доработке, наверное.

Я читал его поэмы: "Братскую ГЭС", Казанский университет", "Фуку".
Я читал. А он сам себя комментировал. Потом он сказал:

- Дай я тебя поцелую. Я никогда не видел человека, который бы знал наизусть столько моих стихов.

И подписал книжку.

Я ответил: "Евгений Александрович, Вы как всегда кокетничаете. Человека, который знает наизусть больше стихов, чем я, в том числе больше ваших стихов, Вы ежедневно видите в зеркале". Евтушенко непредставим без кокетства, эффектной позы, риторического жеста, роскошного самопиара, умения привлечь всеобщее внимание, желания влюбить в себя всех, гипертрофированного эгоцентризма. Недаром ведь единственным неологизмом, вошедшим из его поэзии в русскую речь, являлось слово "рисовка".
 

Это знали и замечали все, кто любил и обожал его. Но ценили его, несмотря на это. "Меня называли эгоцентриком, а на самом деле я был эпицент-риком" - напишет Евтушенко на первой странице своей биографии "Волчий паспорт". Определение по-евтушенковски кокетливое. И по-евтушенковски же точное. Это был очень жадный до жизни (жизни во всех её проявлениях) человек. 70 лет назад юноша написал:

Мне в жадности не с кем сравниться,
И снова опять и опять
Хочу я всем девушкам сниться,
Всех женщин хочу целовать....

Он был голосом и образом того поколения, которое выросло ещё при Сталине, но резко изменило облик СССР сразу же после смерти "вождя народов". И вероятно именно таким — эстрадным, кричащим, ярким, с цветастым галстуком — и мог быть лидер этого поколения, которое пыталось порвать с тоталитаризмом, противопоставляло Сталину "ленинские нормы", требовало общечеловеческих ценностей, верило в возможность существования "социализма с человеческим лицом", думало, что СССР можно исправить, починить систему... И многое, что раздражает порой в Евтушенко, было неотъемлемой частью этих процессов.

Анекдот конца шестидесятых годов: в кабинет руководителя КГБ Андропова (вариант секретаря Союза писателей) вбегает испуганный референт:

- Евтушенко вскрыл вены...
- Кому?!

Власти с Евтушенко боролись, привечали, изобличали, пытались то приструнить, то подкупить. Когда после Пражской весны и стихотворения Евтушенко "Танки идут по Праге", КГБ подложило под Евтушенко очаровательную агентку, то её задачей было не столько донесение о нем (Евтушенко ничего не скрывал: написал телеграмму Брежневу с протестом против советских танков), но спасение поэта от возможного самоубийства.

Прежде чем я подохну,
как - мне не важно - прозван,
я обращаюсь к потомку
только с единственной просьбой.

Пусть надо мной - без рыданий
просто напишут, по правде:
"Русский писатель. Раздавлен
русскими танками в Праге".

Евтушенко — был главным наследником Ильи Эренбурга, той линии в русской литературе, которая на ощупь искала бреши в официальной цензуре и раздвигала границы дозволенного. Евтушенко был не только поэтом, но инструментом, при помощи которого советская интеллигенция вела диалог с властями. Не бескомпромиссный, конечно. Полный компромиссов, уступок, маневров, тактических уловок. Но постоянно раздвигающий пределы возможного.

Именно это лидерство, именно его славу 50-х и 60-х годов, именно то, что он был олицетворением и выражением чаяний огромного количества людей, которые собирались на стадионы (!) слушать его стихи ему и не могли простить те, кто принадлежали к следующему поколению. Ему не могли простить, что его не по чину били. Ему не могли простить, что его строки, многие из которых сейчас кажутся просто смешными, были ключевыми, выполняли роль пароля эпохи. Ему не могли простить того, что толпы женщин вешались ему на шею, что он был не только главным поэтом, но и главным героем-любовником Советского Союза. Большинством ненавистников Евтушенко двигало не столько презрение к его позерству и разрешенной оппозиционности, сколько именно зависть. Простая банальная зависть. И зависть эта двигала не только людьми, которые по своему типу были похожи на пушкинского Сальери... Но и такими "моцартами", как Бродский.

Почему Бродский терпеть не мог Евтушенко? Можно было бы все списать на то, что он считал, что Евтушенко сыграл некрасивую роль при его отъезде из СССР. Но дело, как мне кажется, не в этом. Ведь с ещё большей непримиримостью он относился к другим шестидесятникам того же круга: Вознесенский, Аксенов.

Причину, мне кажется, лучше всего объяснил Довлатов в письме к Гладилину. Довлатов объяснял в этом письме, почему так называемых "шестидесятников", оказавшихся в эмиграции, бывшие соотечественники встречали порой с мстительной недружелюбностью:
"Они самоутверждаются. Их отношение к вам подкрашено социальным чувством, — писал Довлатов Гладилину. — Огрубленно — содержание этого чувства таково: "Ты, Гладилин, знаменитость. С Евтушенко выпивал. Кучу денег зарабатывал. Жил с актрисами и балеринами. Сиял и блаженствовал. А мы копошились в говне. За это мы тебе покажем". Я не из Риги, я из Ленинграда (кто-то остроумно назвал Ленинград столицей русской провинции). Но и я так думаю. Или — почти так. И ненавижу себя за эти чувства.

Поразительно, что и Бродский, фигура огромная, тоже этим затронут. Достаточно увидеть его с Аксеновым. Все те же комплексы. Чувство мальчика без штанов по отношению к мальчику в штанах, хотя, казалось бы, Иосиф так знаменит, так прекрасен… А подобреть не может". И когда, после развала СССР, Евтушенко искал место преподавателя в американском университете, Бродский написал на него довольно подленький донос, который совсем не красит гениального поэта.

Евтушенко умер не прощенным. Та же советская интеллигенция, которая боготворила его, потом не могла простить ему собственных несостоявшихся надежд, собственных иллюзий и чаяний, которые воплощались в его образе.

Великий русский поэт прожил последнюю четверть века в Талсе. С этим было связано множество упреков в его адрес. Когда он заступался за вдову Окуджавы или требовал наведения порядка в российском ПЕН-центре, ему отвечали: "Евгений Александрович, но Вы же здесь не живете". И сейчас после смерти в социальных сетях раздается: "Тоже мне российский писатель... Жил и умер в Оклахоме". Если бы в России кто-нибудь позаботился о том, чтобы у него была работа, то он бы жил в России. В России он регулярно бывал. Колесил по городам и весям. Выступал с концертами. Но в России он не зарабатывал. Что мешало властям, которые так гордятся национальными приоритетами, подобрать ему курс по истории русской поэзий в Московском университете?! Ведь вряд ли кто мог бы читать этот курс лучше антологиста Евтушенко (который составил наиболее полную антологию русской поэзии). Что мешало дать ему передачу на ТВ? Обеспечить нормальным заработком? Одного звонка из президентской администрации, заинтересованности одного олигарха, министра культуры или губернатора одной из столиц — вполне хватило бы, чтоб это устроить. Зато его регулярно можно было упрекать, что он мол "не здесь живет".

Мы, евреи, навсегда останемся благодарны Евтушенко как автору стихотворения "Бабий Яр", которое смогло прорваться через советскую цензуру и стать первым опубликованным громогласным текстом о Катастрофе европейского еврейства, первой ласточкой, побудившей подъем еврейского самосознания в СССР.

Еврейской крови нет в крови моей.
Но ненавистен злобой заскорузлой
я всем антисемитам,
как еврей,
и потому —
я настоящий русский!

Президент Израиля Шимон Перес, готовясь к поездке в Российскую федерацию, сличал разные варианты перевода этого стихотворения и просил сделать новый подстрочный перевод. Он говорил, что стихотворение Евтушенко — стало событием не только русской литературы, но и еврейской истории.
СПРАВКА IzRus

Давид Эйдельман - политолог и политконсультант. Один из самых популярных в Израиле русскоязычных блогеров. Награжден премией правозащитной организации ОМЕЦ за борьбу с коррупцией.

Социальные комментарии Cackle

 

Мнение